ЭЛЯ ГРИГ (Юлия Самарина)

СТИХИ 2009 - 2015, Санкт-Петербург - Москва


[sticky post]Так получилось, что я пишу стихи...
elya_grig

О себе...

........................................................................................


Пишу стихи, родилась в Санкт-Петербурге в солнечный воскресный день. В 2009 году заняла первое место на конкурсе поэтов, организованном Союзом писателей России (Санкт-Петербург) со стихотворением, которое сегодня не считаю нужным публиковать. В 2010 году в издательстве Logos вышла первая книга стихов QUINTA ESSENTIA, последующие на бумажном носителе пока издавать не считаю нужным, равно как и становиться членом союза писателей, - почти все хранит сеть. ЖЖ находится в процессе, в ближайшее время надеюсь выложить стихи, которые сегодня считаю достойными внимания.

Приятного путешествия.


Время пошло...

Публикация в журнале "Наша молодежь" № 21 (111) http://nasha-molodezh.ru/
elya_grig
Дорогие друзья,
удивительно, но опубликована небольшая подборка моих стихов в молодежном журнале!




стихи разных лет...
elya_grig



влюбле...

А все могло бы быть шутя –
не искренне, но так по-новому, -
как сплетни старого шута
шуршали листики кленовые…
И масть ложилась точно в масть –
коз'ырною едва ли вытравишь,
но счастье кто-то смог украсть –
такая в нашем доме тишь, малыш,
что наводнили пустоту
теперь фальшивые мелодии…
Промокли камни на мосту,
и вместе с ними птичек – родинки –
слететь …
а глубже можно пасть! – мне и вчера еще не верилось,
прохожий пес разинул пасть,
раненья прошлого проверены.

Измерив троекратно мост, шагнув в проспект
почти что затемно,
я неба влажного макет
тащу за зонт, как тяжесть памяти,
и упираются углы чужих домов
в – еще не снежные –
тела уснувших облаков,
под острым шагом каблуков
притихший город  дышит бешено…
И в каждый двор как в свой войдя,
я небо втискиваю в форточки,
чтоб ветер в душах не иссяк,
чтоб им искалось одиночества, –
пусть прожигают вечера,
любовной жаждой распаленные,
еще не знавшие утрат
Mосквы – счастливые – влюбленные!

чужие

Прозрачно время о тебе — молчит,
нет в нем ни боли, ни худого слова,
и лечит то, что не должно лечить,
-- больного.

Я только смех в небесно - голубом,
ты — колокольцев ледяная нежность.
Какое время выпадет потом
двум центробежным?

Какими вечность нарисует нас —
солгавшими, любившими, чужими?
Мертв колоколен неподкупный глас,
Звеняще Имя.

Взойдем травой на выжженных полях —
не скоро, позже — как сгустится время,
иссушенные прожитыми "я", —
совсем не теми.

Черное

«Внемлите мне, забытые слова, ловите сон, пока я вас не слышу», -
чужой судьбы под топью острова лежат, как розы, на надгробной крыше,
а ты один, их маг и властелин, вдыхаешь мир сквозь сонмы откровений,
и точит-точит маковки осин остроголовый дятел вдохновенья.

Так кто ты им - несказанным словам - творец, венец, когда на грудь устало,
как чистый лист, спадает голова, родив слова из меткого кинжала?
И что несешь им - радость или боль, выпестовая мании сюжетов? -
палач для слов, для публики - король в кроваво-черной мантии поэта.

Безумна жажда овладеть стихом, а между тем, стихи тобой владеют,
и колышек тщеславия - исход безумной гениальности злодея.


Декабрьский дождь

Запестреть бы дождем, пропускающим через себя
трубы старых домов, бледность лиц, бесконечность асфальта
и кусочек зимы, пригвожденный к окну декабря,
и больного листа над проспектом последнее сальто,

штриховать все подряд, по косой нарезая мосты,
как французский багет, загоняя прохожих в кофейни,
понимать, что и здесь постулаты природы просты,
и Садовое — это, наверно, почти что Литейный.

Проходить наугад, будто город знаком, сквозь людей,
постараться не думать, что это чужая планета
и один из чужих по природе своей декабрей,
и чужое, увы, не кончается вовсе на этом.

Незнакомой душе объясняя, — что в сущности зло, —
каждый винтик себя, ударяться в холодные стены,
и считать — если жив, безусловно, еще повезло,
рассуждать: если мертв, то и жизни не жаль совершенно.

о тишине

Я себя приучаю вникать по ночам в тишину,
в этой суть-тишине нет болезни, тоски и разлада...
нет насилия речи, ответов бессвязных не надо,
я ловлю тишину - и боюсь, что случайно усну.

Если все же ты спросишь: что в этой твоей тишине?
Я открою, смеясь: ничего в тишине нет такого,
но ее не заменит и самое тихое слово,
потому тишина даже шепота тише вдвойне…

А вдвойне потому, что делилась не раз на двоих, -
с тем, кто понял меня и молчал, точно так же услышав
в тишине шум дождя, рост травы, увядание вишен
и еще не рожденный,- зачатый сознанием, стих.


не было...

ты знаешь, кажется, что не было меня
ни в этих улицах случайных, ни в домах,
что все рассчитано до зернышка по дням,
но мысль запутана, и музыка бесшумна.

бесследно то, что приходило не войдя,
но если память неслучившегося - прах,
забавно, как от непролитого дождя
листвой промокшею в саду играет Шуман...

забудь, забудь, запомни только первый вальс,
бессрочный шелест по цветному сентябрю,
когда танцуя время каждого из нас
неслось стремительно в привычном направленье

а дальше не было ни холода, ни дна,
ни ста вопросов, кем и с кем я остаюсь, -
под паутиною разбитого стекла
я вмерзший в память первоцветом лист осенний.


Цикл моих сумасшествий...


Ты только песчинка,- ты только забытый кораблик,
ударивший берег, еще не тонувший ни разу,
не знаю, зачем я машу снова маленькой саблей,
когда я в тебя в сотый раз не поверила сразу.

Ты крошечный демон моих бесновавшихся строчек,
несчастный со-брат, - как и я, ты собою был предан,
еще не ступив из воды сточных грез, между прочим,
ты прочих земель вкус горчичный когда-то изведал.

Не слышу тебя и не помню, ты неузнаваем,
а значит не мой — ты рожденный для лучших угодий,
мой берег так нищ, мой чужой и измученный Каин,
он — сквозь облака, по которым заблудшие бродят.

И руки не ловят твоих, ты мне, кажется, снишься,
так странно — мы можем под Богом одним — разминуться,
наверно, любому летать будет точно не лишним,
но так устаешь, что и Неба не можешь коснуться.


Маленький реквием Осени


Вряд ли поэт вам напишет про осень то же,
Что в ней увидит любой из окна квартиры:
Падают листья к дворов и домов подножьям,
Листья как птицы, - им пасмурно, больно, сыро.

Грузен троллейбус, рогами вцепился в небо, -
Липнут к бокам, словно пот, дождевые капли,
Небо из туч, объявило на солнце вето,
Ветошь листвы собирают старенья грабли.

Страстный поэт, облетая стихотвореньем,
Бросил искать золотое среди былого,
Я опускаюсь пред осенью на колени,
Как перед ложем бессильного и больного.

Луч отыскав в волосах, без тепла угасший,
Из утаенных отчаянным бабьим летом,
Не распишу позолотой, не приукрашу
Тела её ради мига любви поэта.

Плачут снега, отпуская больную с миром,
Каждую прядь украшая крестом снежинки…
Входит зима на порог нежилой квартиры.
Прячет зима прошлой осени фотоснимки.


Ненаписанное письмо


Ну, здравствуй. Я всё ещё помню, я всё ещё верю,
пусть знаю, что сон не окажется былью, и явью
не станут закаты, спускаясь с небес под весенние трели
пичуг сумасшедших, - нам Боже отмерил, нас Боже избавил.

И что в этом грустном, под плёнками опыта, прошлом
нельзя изменить ни движенья, ни вздоха, ни слова.
И кто-то надменный мне скажет с усмешкой: любовь – это пошло,-
чтоб было больнее, и станет больнее, но верую снова:

Быть может, под камнем души и под грузом заботы
остался росток твоего беспокойного чувства.
Прощай… Кто-то умный сказал, что любовь - это тоже работа,
а я, как поэту, шепну –
это то же искусство.


Немота


Не беда, что цена
и чужая вина,
и проклятие сна
свили крепкие нити, - рассечь закаленную душу
может лишь острие беспощадного веретена,
чтоб ступила весна
из уснувшего сердца наружу.

Зацветает роса,
открываю глаза,
если есть полюса,
то мой вакуум втянут, собрав их в пучок междометий, -
надо было изжить изнутри все свои голоса,
чтобы бережно за..
вышло первое слово на свете.

Жизнь меняет цвета,
опадает листва,
и с пустого листа
начинается небо, полоска рассвета, и снова
я смотрю в облака, обладает моя немота,
словно рыбой вода,
первобытным зачатием слова…


Руки...

Руки мои, их ладоней сырых диаграммы,
Пахнут больным одиночеством старой деревни,
Звонкой водой из колодца, заброшенным храмом,
Краской облезлой с избушки, похоже, последней,

Яблони соком, усталым костром на опушке
И берестою промокшей на хиленькой печке,
Перьями уток из маминой мягкой подушки,
Котиком серым, урчащим на дряхлом крылечке,

Пахнут калиной и первым нестаявшим снегом,
Ласковым взглядом покойной старушки-соседки,
Пахнут по-детски мечтой и пьянящим разбегом
В город гудящий под ёлок бегущие ветки...


забытое

я не стану тревожить, не стану искать параллель,
умолчу о касательных, праздный вопрос пресекая, -
пусть у каждого будет своя первозданная мель
или свой ураган, доводящий до нужного края.

ни к чему продолжать извлекать из ракушки песок,
даже самый прекрасный из жемчуга в трюме тускнеет,
и за пару динаров не нужен мне пестрый восток
и восторг от того, что жемчужины трутся о шею.

мы давно где-то в прошлом, бесцветна и выпита сном
наша жизнь о другом, наша вечная мелкая скука,
и сегодня печаль я, пожалуй, сравню с серебром,
и сегодня мечту я уже не причислю к подругам,

и кого в том винить, и зачем целовать было сны,
я стою на земле - без надежд и без прежних желаний,
из мелодий прекраснее те, что бездонно грустны,
из стихов - те, что больше уже не полны ожиданий. -

можно просто любить.


МЫСЛИ. я с тобой...
elya_grig
Господи, как же хорошо снова сидеть ночью и писать что-нибудь или просто мыслить этими письмами, возвращаться к себе в них - и к тебе. Как же хорошо, наконец, снова обрести высший смысл - думать и чувствовать, чувствовать, как наполняешься снова заветной жизнью, старой вечной тайной, разливающейся между многочисленных складок огрубевшей души. Как же здорово снова войти к себе домой, вспомнив запах свежего хлеба, как свежего стиха, пусть его еще даже не пекли, но ощущать: что-то уже затевается, что-то уже происходит, и оно необратимо приведет тебя в мир только твоего равновесия - к твоему делу, к твоему человеку, к твоему знанию, огромному и звездному пониманию того, чем движется этот скрежещущий неподъемными механизмами мир. Как же просто все - только чувствовать себя на месте, чувствовать свое возвращение, попадание в знакомый из детства абрис своей души, источающей свет, свет, свет... Зачем нужны были долгие эксперименты - чтобы уже никуда не уйти от себя, чтобы стать счастливым своим возвращением, чтобы писать белым по белому! Войти в свою душу, будучи изгнанным из нее чужими ценностями, чужим миром важного, - как же очевидно то, что делает счастливым - так вдруг и так нежданно. "Где вы сейчас" - запрашивает электронная страница журнала, где ВЫ СЕЙЧАС. Я везде - в каждой клетке своего тела и в каждом лике бесконечного мира, где меня так давно уже не было, - я с тобой.


МЫСЛИ. Прощание с зимой
elya_grig
Из зимнего письма другу...

"... я уже мечтаю, как заберусь под плед в любимом питерском кресле и буду смотреть на ночных белых летчиков на фоне Смольного собора и разноцветных прожекторов... моя маленькая непрекращающаяся война с самим собой - война, где вы только наблюдатели, а я заменяю собой все стороны конфликта, и мое оружие - маленькие белые само-летики, само-стихи, само-мысли и душа, разрастающаяся до черного неба, или сжимающаяся от холода до крохотной снежинки в твоей ладони."

Tags:

о грустной мужской доле ;-)
elya_grig



рыбка

Печально небо твое. - Мани'т, поседевший странник?
Сума дырявая - пайку неба вместить не может,
и каждый шаг бесконечно мал и скорее, старит,
чем приучает к живому духу сухую кожу.

Ты правишь мир, где святые старцы давно почили,
их рай в горах в поднебесном царстве, там нет обмана,
а ты все хочешь бессильной правды, но не случилось
от правды счастья - у самовара и сарафана.

На цепь привязан, босым шагаешь по лабиринту,
а в центре баба твоя сидит и зудит на троне,
но ты не странник, искатель мира, ты только винтик,
ты просто рыбка, что глупо канет в чужом затоне.


© Copyright: Эля Григ, 2014

Эпилог
elya_grig



Бессильно ощущение пролога,
                                        как рыбы, проплывающей в реке,
и ощущенье вечного итога — монетою в протянутой руке,
бессмысленны и лживы в ожиданье
                                        дверей полураспахнутые рты,
как и все то, что вызвано финальным восторгом исполнения мечты,

и рифмы, и покой в остывшей печке, —
                                         угарный запах теплого угля, —
как то, что мы с тобой который вечер срываем петли в поисках себя,


не видя несомненных преимуществ существованья близоруких врозь,
мы примеряем,
                            как же будет лучше, чтоб непременно сшитое срослось.

А кто сказал, что у печи теплее,
                            когда уже не видно и огня, и на виске прохладная чернеет
от эпилога ранка у меня.



© Copyright: Эля Григ, 2012

Мысли
elya_grig



******************************************************************

Живопись - тот вид искусства, где зритель тоже художник.
Если автору что-то не удалось, это дорисует мое воображение.



***********************************************************************************************

ЯБЛОКО
elya_grig
1526409_10203555840358733_7279112973321038438_n

    И не рука, а только так, издалека
    чужой кивок, чужой глоток, письмо чужое,
    и прядь стихов твоих, упругость завитка
    бумаги, ловко скрученной свечою.

Вполне хватает для признания беды -
на дно воды летят журавлики из листьев,
прекрасна осень нежной смертью,
под кадык срезает каждый крик и некому молиться.

    Прикосновение вчерашней суеты, -
    застыла страсть, но в створки леченных надломов
    произнеси я только: капелька воды...
    и ты Водой ворвешься сквозь прорехи дома.

Влекомый, властный, истерзав и обнулив
глухих курантов околдованные стрелы,
сожмешь и выронишь у впадины Земли
меня - как яблоко, которое дозрело.


Фото: Антон Сурков</div>
© Copyright: Эля Григ, 2014

Последние полгода...
elya_grig


потеряшка...

приходи и утешь, приходи и когда-то утешь,-
я любимая вещь, я родная твоя потеряшка...
воздух этой весной будет слишком по-зимнему свеж,
без последних надежд, и уже без желанья поблажек...

и капель, и капель затекает под плиты дорог,
и утихнет метель, на душе растревожив сомненья,
если каждому в жизни отпущен какой-нибудь срок,
пусть хоть ты для меня многолетнее будешь растенье.

обновится листок, обновится ручьями вода,
не оставив следа прошлогодних моих листопадов...
приходи и утешь, и услышишь короткое "да"
за твоим как всегда лаконичным и сдержанным - "надо...".

над церквушкой дожди, - за кресты зацепив облака,
их ветра, как вожди племенных постояльцев, собрали,
жизнь течет и течет, но в руке пусть не дрогнет рука,
как бы мы от дождей и разбитых дорог ни устали.

о тишине

Я себя приучаю вникать по ночам в тишину,
в этой суть-тишине нет болезни, тоски и разлада...
нет насилия речи, ответов бессвязных не надо,
я ловлю тишину - и боюсь, что случайно усну.

Если все же ты спросишь: что в этой твоей тишине?
Я открою, смеясь: ничего в тишине нет такого,
но ее не заменит и самое тихое слово,
потому тишина даже шепота тише вдвойне…

А вдвойне потому, что делилась не раз на двоих, -
с тем, кто понял меня и молчал, точно так же услышав
в тишине шум дождя, рост травы, увядание вишен
и еще не рожденный,- зачатый сознанием, стих.

никчемная

Всего не может угадать январь,
всего не может быть, как нам хотелось,
и за фасадом
       дома пустотелость
звенит в карнизов ледяную сталь,
и птиц здесь нет,
тут корма снегирям
никто не сыпал в мерзлые ловушки…
я отучаю сердце от кормушки,
не в силах расплатиться по долгам.

И голос твой
под похоронный гул
басит о том же, -
       видимо, случайно
ты обронил, что и за этой тайной
звенит монета.
Что же я могу?
Пожалуй только, что растить строку,
да расцвести никчемною сиренью,
пред нашим домом, что теперь сереет  -
ненужный хлам - на левом берегу.

А начиналось пение с того,
что нет богаче, чище царства звуков,
с горящих стрел, взметнувшихся из лука
по направленью каменных снегов.
И лист оттаял синевой чернил,
ты изучал и чтил узоры,
горько -
здесь был наш дом, а нынче пепла горстка...
под дождь монет, которые скопил.

Трамвай

Все вокруг говорят, что бессилие – это мелко,
что попробовав раз, ты почувствуешь сочность жизни,
что работа излечит,  что выведет с другом стрелка, -
ты такой же как все, а не просто чужой и лишний.

Что депрессия - блеф, хоть и может продлиться долго,
эстетически «хоть» не годится в стихосложенье,
а мне только бы мозг отключить и скорее в койку,
отменив все деленья и все упростив сложенья.

Но гудит голова, разрываясь бессонной болью,
говорят, - пустяки,  пей снотворное, - мне поможет
может быть, и не быть, - если выпить примерно столько,
чтоб о смерти моей сообщение было ложным.

Ранним утром трамвай, - а на улицах ни трамвая, -
дребезжит о стекло механическим твердым маршем,
я опять белый день, я опять ничего не знаю,
а они мне твердят, что пройдет, что трамвай не страшен.

счастье монолог

...а для счастья не надо побед на чужих "фронтах",
сладковатых речей и предметов иного толка,
я беру карандаш и рисую полоску рта, -
я рисую улыбку твою - и всего, и только.

и какой там разгром, и какая! война, - стена:
дом разрушен почти, но я грифелем втихомолку
написал на стене, что однажды придет Весна,-
это слово "Весна" и улыбку твою - и только.

и гремя, салютуя, бросая пилотки вверх, -
счастлив тот, кто прошел всю войну до последней корки,-
счастье в небо рвалось, но счастливым я быть сумел,
потому что я верю в улыбку твою - и только!

Домой

Возможно, когда-нибудь будет спокойней и легче,
спокойней и легче, без давящих памятью снов,
банальное станется новым, циничное – прежним,
и будет надежда, - и будет когда-то надежда
на счастье - спасенною от поругания, но…
дожить бы, дойти до острейшей черты перелома,
забыть о несбывшемся, как о потраченном дне.
Повсюду виднеются черные грани разломов,
седой полководец отстал и оставил ведомых
одних без брони и мортир на жестокой войне, -
Я выжить сумею, и может быть дам еще жизни,
тому, кто как я, не умел повести за собой…
но знайте, друзья, что больней всего чувствовать лишним -
себя безнадежно чужим, позабытым и лишним,
когда ты с войны возвратился калекой Домой.

любовь

Мой хороший, за что нам теперь холода, холода,
если май на дворе, мостовые – и те расцветают,
будто эта весна обо мне совершенно не знает
и роняет в стихи, словно камни, другие слова…

Город – праздничный луг, и пестреют прохожих глаза,
что фиалки – от бархатных черных до светлых и нежных,
а во мне увядает все тот же несмелый подснежник,
не умеющий  выждать зимы отступающей зла.

И слетает в ладони черемух пушистый снежок,
тот, кто высох давно, под весенним лучом оживает,
я теряюсь в толпе, прижимаясь к тебе, чуть живая,
и сказать не могу, и под сердцем взведенный курок.

А быть может, что там – на хребтах необроненных слов,–
вырастают ромашки, но их не увидишь под снегом,
и за дымкой усталой, наверное, прячется небо… –
бесконечное, словно уснувшего Бога любовь.

моему любимому... городу...

Вновь ступая тихо-тихо по углам соседних улиц,
я ищу себя в граните, здесь когда-то высек ветер
мир, где Море с Вознесенским на Исаакиевской столкнулись,
здесь мой ангел перекрестьем небо вышитое метил,
перекрестки и колодцы, — черный Питер бел и светел —
нежный, кроткий, словно дети, даже в осень зябко хмурясь.

Выйдя к мерзлому заливу, город, мы тоскуем вместе
по убитым белым чайкам, по седым остывшим пляжам,
за морскою непогодой виден крохотный Кронштадт,
скоро снег на сизый берег головой усталой сляжет,
схоронив в садах и парках плечи каменных наяд.
Мертвый город — шепчет кто-то, — те, кто умер, говорят.—

Я не знаю, что им делать — им в любой болотной тине
мел дороже, глина ближе — чем гранитные осколки,
у больной Невы жжет вены цвета мути темно-синей —
Питер, — нервы режет ветер и иных сбивает с толку:
город вымер? Город, Вы ли не бродили под двустволкой,
ожидая новый выстрел. — Обрекали: Питер сгинет!
Город выжил, город стынет под туманами — и только.

Безусловно, Ваше небо ниже лона горизонта,
вот в чем дело — в полноправном осязанье: ты в раю,
и пускай его давили грани грязных линий фронта,
только я за каждой гранью под Исаакием стою. —
Кто обидит, кто не видел руку с крестиком мою?!

кажется...

Не трогайте! Вновь утешать не пробуйте!
Я этого до смерти не люблю!
И не твердите мне о юном возрасте, -
стремительно стремящемся к нулю.

За каждого ответится, - за каждого,
кто духом слаб иль телом слишком хил.
А мне еще, друзья, все чаще кажется,
ответят те, кто вовсе не любил.

И затемно, и засветло им пасмурно,
а на душе могильная плита,
но не увидишь ты под коркой паспорта
об этом ни печати, ни креста.

Молитесь за таких, они покаяться
навряд ли смогут сами за себя,
а мне еще порой страшнее кажется... -
что в их аду бессмертной буду я.

Не боги...

Еще вернусь к своим стихам - забытым почерком неровным,
по краю бисером, легка, мелькнет поправок бахрома,
а все, что было до стихов и между них - без слов - условно,
и безусловно из стихов когда-то вырастут тома.

И ты очнись, бросай хандрить, - сжимая грифель в жестких пальцах,
одним движеньем головы откинь со лба седую прядь
и начинай по ледникам души встревоженной скитаться,
и продолжай, как жизнь назад, о том, что сбудется, писать.

Я...? - Н е вернусь туда, где боль, где бесполезность ожиданий,
где веры нет, и всех надежд до тла иссушены поля.
Мы создаем, как муравьи, свой мир стихов - от корня - сами,
не боги, но порою в нем добрей и ласковей Земля.

Королю

                                                       мммм... - ПУБличное::))))
Истерики не нужно - все историки по-своему разглядывают прошлое,
от этого изменится что прожито и в целом станет будущим  - едва,
холерики, сангвиники и разные, прости за откровенность, неврастеники
роняют в адрес польши и америки
придуманные к случаю слова.

Вот так и ты без страха или совести, прицелившись в глазок большого рупора, -
то в малое примерившись, то в крупное, -
хотел бы изменить событий ход,
кричишь, что все ужасно и конечно же должно быть непременно грустно кончено,
и пишешь в свой блокнотик озабоченно,
какой подлец и ветреник народ.

А все, увы, не так - промолвит Женщина, и все в тебе не то - неверно взвешенно
на странных, притяженьем искалеченных
и временем заржавленных, весах.
Но ты признать не в силах безошибочным, что родины и ближнего "изменники"
навряд ли перед польшей и америкой
разгуливать мечтали бы в трусах,

что целый мир не поглощает заговор, что над тобой не издевались загодя,
что попранный своим народом на море,
ты вовсе не был сослан в Соловки,
а отдыхая, скажем, в Черногории, об этом умолчал творец истории,
не то чтоб бичевал рабов от боли, нет,
но истерил немного от тоски.

Пора уже смириться, хватит глупостей, недаром ты так рано стал профессором,
вождю ль вранье достойная завеса, - брось,
ты знаешь отчего Она ушла.
Все перепишут сотни раз историки, не слишком жалко, чтоб о прошлом спорили, -
растет цена на лживые истории,
не стоящие честным ни гроша.

Прощай, Король, пускай тебя уставшего ласкает плебс, что раньше так забавило,
и я себе теперь возьму за правило:
честь государства - совесть короля,
историк слаб, но истина - бессмысленна, и никакими ласками и мыслями
пустое сердце не наполнишь смыслами,
как пузырек в обломке янтаря.

осенняя песенка...

Листопад Москву листает, листопад,
и летят под ноги прошлые мгновенья
по обиженного сердца мановенью, -
от любого дуновенья невпопад, -
опадает в лужи  первый поцелуй,
оседает стайкой нежность на скамейки,
семенят  под туфли ивовые стельки
и чешуйчатые змейки синих туй,
расстилаются ковры пустых надежд,
и мечта стоит нагой в горящем парке,
поредели на бульварах кленов арки,
и любовь сменила яркий плащ на беж,
в голове гудит стихов водоворот,
на душе продрогшей разгоняет тучи
листопад  - еще один стихийный случай
обронить:
                                 а может быть цветней и лучше
все, что будущей весной произойдет…

Осколки

Уходя, уходи, не забыв оглянуться, чтоб встретиться –
где-нибудь на Никитской – другие теперь адреса…
серый дождь немосковский, совсем по-осеннему стелется
под углом, по углам, наклоняя зонтов паруса.

В очертаньях столицы все больше оранжево-желтого,
золотого – едва ли, и ей правит крадучись фальшь,
а поэтому я не желаю чинить, что расколото,
даже если ты мне - прямо в руки - осколки отдашь…

ярко-красный – любовь, фиолетовый – радость ушедшего,
голубой – ожидание, синий – ночные стихи, –
сколько раз себе руки изрезала «лучшая женщина»,
прежде чем не принять, прежде чем отпустились грехи.

Опустись на колени в саду перед маленьким деревом
и сложи, что разбито, у влажных и теплых корней,
чтоб оно как ребенок – хотя бы на время – поверило,
что бывают печали непрочного счастья светлей.

сверим часы

Сверим часы, мой друг, мой любимый брат,
сверим часы, которые не идут, —
все у нас в доме нынче на новый лад,
даже часы и те замолчали тут,

желтый январь не вырастил день длинней,
позже весна не стала для нас теплом,
что ж ты стоишь, как будто в чужой стране, —
то помолчишь, то молишься не о том.

Каждый терял, а дом — это тот же быт,
быт плюс любовь, которую стоит греть,
что ж ты дрожишь, очаг без огня, — забыт, —
хлеб словно пух теперь превратился в твердь,

ни голубей, ни прочих домашних птиц
нет у тебя — к весне улетели прочь,
фото черны глазами знакомых лиц,
Бог в уголке, который умел помочь,

что же ты сам Его не просил о том
или познал от жизни другой секрет?
Дремлет порой и мышь в уголке с котом, —
кошку прогнав, с котом разделив обед.

Все еще снова будет расти-цвести,
цепь оборви, ее замени на нить, —
только б нашелся ключ, чтобы завести,
и под тик-так, — брат, жить, потихоньку жить...

не был... Брату

                         никому конкретно...

И циферблат, и время не мое,
и блата нет, чтоб все начать по новой,
и осень рвет вчерашнее тряпье,
желая быть не ношенной и голой,

как жалок парк, и пар висит — земля
еще жива, но разложеньем дышит,
а знаешь, брат, скорее бы зима
и лет пяток состричь на тряпки — лишних,

дожечь костер в сгорающем лесу
и падать в снег спиной — глазами в небо,
вдруг вспомнив, брат, что у меня ты... не был,
— а я... живу.

И кто поймет, что между нами век,
а может быть — три дня и три вселенных,—
и это «не был» будто бы от лени —
лететь туда,
           где не был человек.

Вокруг друзья, друзья моих друзей —
и нет затей — живут и гибнут люди,
но не сотрут из сводок новостей
того, кто "не был", —

кто извечно "будет".

?

Log in